Новости российской культуры


Интернет-конференция Евгения Гришковца

10.09.2008 00:00

Интернет-конференция цикла "Литературная Москва" с участием Евгения Гришковца на сайте newsrus.org.

Интернет-конференции цикла "Литературная Москва" проводятся при поддежке Правительства Москвы.

 

 

Гришковец – кто Вы, в првую очередь? Актер, режиссер, писатель?

- Сейчас я ощущаю себя больше писателем, поскольку самое большое удовольствие – изощренное удовольствие – получаю именно от писательского труда. Мне так приятнее представляться: короткое слово, ясное, очень русское – писатель. И потом в слове «драматург» две буквы «Р», которую я не выговариваю. Актером я не являюсь, потому что исполняю то, что сам написал, и в этом случае не выполняю как актер поставленной мне кем-то задачи. Так что я или меньше чем актер, или больше – как угодно. А то, что я делаю… Меня интересует то, из чего по большей части состоит жизнь. Как человеческое тело на 90 процентов состоит из воды, так жизнь состоит из того, что мы просыпаемся, едим, покупаем что-то, едем в транспорте, беседуем по телефону, общаемся со своими родными и близкими. А места каким-то событиям серьезным, моментам выбора, каким-то глобальным переживаниям, даже любви в жизни вот именно столько процентов, сколько в организме приходится на кальций и прочие элементы. Но из всего этого, опять же нужно выбирать только универсальные детали, нужно наступить на горло собственным, индивидуальным и экзотическим приключениям и описывать универсальные переживания, выбирать из огромного многообразия событий только универсальные события, которые могут быть понятны большому-большому количеству людей – от ребенка до человека, который меня существенно старше.

 

– Как Вы пишете?

– Например, мне было бы интересно рассказать, как я вчера написал очередную главу, пуститься в подробности, как это было, и что я при этом испытывал, но это может быть любопытно нескольким моим коллегам. А то, как я в Санкт-Петербурге из-за того, что мне стало плохо, ночью выскочил купить ингалятор, подбежал к аптеке «36,6», одна – внешняя – дверь была открыта, а внутренняя закрыта. И я увидел в глубине зала кассиршу, которая сидела и читала книжку, и я стучал в эту дверь – мне было плохо. Она даже не подняла головы. А потом, не отрываясь от своей книги, показала руками – вот так, крест накрест, – что аптека не работает. Я столкнулся с недружелюбием и с невниманием и ужаснулся. Стоял на Невском проспекте и был абсолютно одинок и растерян. Я видел перед собой конкретного человека, который явно не желает мне помочь. Причем человек этот работает не в винном магазине и не в булочной, а в аптеке. И после этого я переживал жуткое недоверие, а на следующий день мне было даже страшновато выходить на улицу, потому что я усомнился в тех людях, среди которых живу. И вот это универсальное ощущение: когда ты встречаешься с недружелюбием. Или наоборот, когда я зашел на вокзал на Московский, и аптечный киоск там тоже был закрыт, я вот так ударил по коленке «Да черт возьми!», подошла уборщица: «Что с вами?» Да, говорю, плохо мне, нужно лекарство. «А, я знаю, – говорит, – где Галя сидит, сейчас…» И она пошла за Галей, Галя пришла, открыла киоск и продала нужный мне ингалятор. Они не узнали меня. Просто человек подошел к киоску, ударил рукой по коленке и кто-то на это отреагировал. Один человек внимательный, а другой – невнимательный. Вот и все. Это – универсальное.

 

– Какой Ваш любимый город? Говорят, Вам н нравится, когда москвичи пренебрежтельно говорят о провинции?

– Все эти города, которые мы называем провинцией, в них огромное количество людей, которые живут очень достойно и несуетливо. Людей, чья жизнь ничуть не менее содержательна, чем жизнь москвича.

 

- Действительно ли Вы много работали на Севере России?

Я когда-то делал в Кемерово театрик, работал и полагал так: ну какая разница – в Москве публика, и здесь публика, я спокойно работаю. Критики даже приезжали в Кемерово смотреть мои спектакли – все достойно, спокойно. А потом закончилось – я выбрал все возможности. Причем я не обвиняю в этом город – это моя была проблема. Только я уехал не в Москву, а в Калининград, такого же размера город, с теми же самыми возможностями.

 

- Вы ехали в Москву, зная, что будете там делать?

- А в Москву поехал уже с профессиональными задачами. Мой город не давал мне возможности заниматься театром: он настолько небольшой, и любой провинциальный город в этом смысле небольшой – даже если там есть три, четыре театра, все равно к тебе за семь лет привыкают, и устают от тебя. И нужно все очистить, обострить… И я уезжал – обострял жизненную ситуацию. Я ехал туда, где меня никто не знает. А как я там мог представиться? Мне уже 32 года, я семь лет руководил театром, лауреат всяких больших и не больших фестивалей… А кто я? Я – режиссер из Кемерово. Все, это приговор.

 

– Как выжить в большом городе?

– Жить и жить. Если не умер, значит, выжил. Если не уехал обратно, значит, смог. Другое дело, что многие же держатся любой ценой, чтобы при возвращении никто не посчитал их неудачниками, не посчитали идиотами. Кто-то уезжает, очень громко хлопнув дверью – обратной дороги нет. Человек, который едет в Москву, должен быть готов к тому, что здесь все изменится. Если он решился и уехал в Москву – все, это навсегда, дальше ехать некуда. И это страшно. Особенно, если человек привык, что он в своем Омске или Кемерово все время живет с ощущением, что он уедет. А тут ехать дальше некуда. Это один удар. Еще удар: как только ты приезжаешь сюда на постоянное место жительство, о тебе перестают заботиться как о приезжем, когда ты приехал на денек-другой – пробежать по магазинам и в какой-нибудь музей. И все – ты остаешься в одиночестве.

 

- Что Вы думаете о Москве и вообще о больших городах - этогомного в Вашм творчестве?

Чем больше город, тем сильнее одиночество, чем больше вокруг людей, тем сильнее оно ощущается. А здесь максимальное количество людей, по крайней мере, для нашей страны, и здесь максимально сильное одиночество, оно настолько тотальное… это болезненно. Но при этом Москва дает такие ощущения… сам уровень ощущений другой. То же самое одиночество, оно настолько предельное, что даже маломальский успех: с тобой кто-то заговорил, тебя приняли на работу, или хотя бы просто как-то обратили на тебя внимание – дает такие сильные ощущения, что возвращение невозможно. И тот, кто уезжает из провинции в Москву, должен быть готов к тому, что он уезжает навсегда. Возвращения в прежнее состояние не будет. И уезжать в Москву все-таки нужно на каком-то пределе. Не в результате каприза: вот надоело, улицы грязные и зима долгая. Надо прожить свой город до предела.

 

– Говорят, Гришковец стал очень недоступным, возомнил о себе, иными словами, «зазвездил»?

– Вот смотрите. Кемерово, после спектакля, подходят люди – автограф, говорю: «Я не буду подписывать бумажку. Ну зачем вам бумажка с моей закорючкой – я не Филипп Киркоров, ну что это такое? Я вот жил в городе Кемерово, на проспекте Ленина, в доме № 121, возле второго универсама – и у меня никто не брал автограф. Вы думаете, я как-то существенно изменился с тех пор? Ну что вы меня обижаете вот этими бумажками? Книжку подпишу с удовольствием, я сам брал автографы у писателей на книжку: у Фазиля Искандера брал, у Аксенова, у Жванецкого… А бумажку, извините, не буду ни за что». Вот если я однажды такую бумажку подпишу, вот тогда – да, ощутил себя «звездой»… У меня повысились требования, конечно. Я летаю бизнес-классом из-за того, что очень много приходится летать, и это время надо хотя бы спать, требую лучших условий в гостиницах, потому что полжизни в них живу…

 

– Много ли Вы ездите с концертами?

– В ДК не поеду, там нельзя играть. В театре – да. Я играл в городах, где действительно есть всего одна гостиница и не очень удобная, типа Старого Оскола. Но если в городе есть театр, там организовали спектакль, и готовы продать билеты – поеду обязательно.

 

– Каков Ваш подход к общению с людьми?

– Если есть возможность уйти от общения, я уйду. Если нет, буду общаться – до последнего. Формально общаться с людьми я не умею. И не хочу учиться. Одно время хотелось научиться, но потом я понял, что это невозможно, что на это уйдет больше сил, чем даже на то, чтобы быть чувствительным. Знаю людей, у которых, я называю его «иерархическим», сознание: когда человек понимает, с кем можно общаться, с кем не стоит, с кем – вот так, а с кем как-то по-другому.

 

– Происходят ли с Вами странные случаи?

- На фильме «Азазель», тогда я первый раз снимался, был случай: один актер, он думал, что я из массовки, а там массовка ест отдельно, а актеры отдельно, а я сидел ни там, ни там. И меня позвали за актерский стол, и он возмутился, что это тут делает этот вот... Ему объяснили, и он тут же ко мне переменился. Это страшно – если такое однажды произойдет со мной, значит, я сошел с ума.

 

– Есть что-то, над чем Вы не могли бы посмеяться?

– В себе я не вижу ничего такого, к чему я относился бы глобально серьезно. Конечно, как и в любом человеке есть то сокровенное, куда я, даже если и очень захочу пустить, у меня ничего не получится. Я не смогу, у меня не найдется слов. Не могу сформулировать, что это такое, потому оно и есть сокровенное. А так – то, что я смог определить, сформулировать, ощутить, отрефлексировать – по этому поводу я могу быть сколько угодно ироничен.

 

- Задевает ли Вас что-то в сегодняшней жизни?

- Многие высказывания или какие-то поступки людей меня ранят, обижают, расстраивают. Например, поверхностное, глупое, еще и ерническое высказывание про мою новую книжку, где есть очень дорогие для меня вещи, в частности, рассказ «Погребение ангела». Когда говорят, что это очередная байка, из разряда «фирменных фишек Гришковца», я понимаю, что человек просто не прочел рассказ, или прочел, но невнимательно, или он просто слишком черствый…

 

– Как Вы относитесь к животным?

– Я уже отвчал на один из вопросов: есть рассказ "Погребение ангела". Я знаю людей, у которых собак вообще никогда не было, но они читали этот рассказ и переживали. Было невыносимо тяжело писать, я устал от этого рассказа, потому что в течение нескольких дней работы описывал человеческое страдание. То есть меня задевает поверхностное отношение не ко мне, а к тому, где я был искренним, где для меня было то сокровенное, что вот так в быту я рассказать не могу, но что мне удалось выразить в виде художественного текста. Я сержусь на это – если они хотели меня обидеть, они меня обидели.

 

– Для Вас важно не врать? Не только на сцене, но и в жизни?

– Это максимально важно, но это также и невозможно. Потому что мы живем среди людей, и далеко не всем нужна та самая правда. Эта правда может сильно ранить, убить вообще человека. И если есть возможность вообще ничего не говорить, значит, надо ничего не говорить. А если приходится, то лучше солгать, чтобы человеку не было больно. А самому помучаться за то, что солгал. Ложь, как правило, результат каких-то неблаговидных поступков… Можно и выложить на человека правду, и гордиться тем, какой ты честный. А человек должен после этого с тобой как-то жить. То есть ты переложил на него всю ответственность. Желательно, конечно, быть честным, немногословным и не лгать. Но это невозможно.

 

(С) 2009-2018. Свидетельство о регистрации СМИ: ЭЛ №ФС 77-50910

Редакция не несет ответственности за содержание авторских материалов и перепечаток.

Материалы издания могут содержать информацию под грифом "18+"